Превосходство Пушкина
Хэнк заявился ко мне с томиком Пушкина карманного формата и оставил его мне в подарок. Спустя какое-то время – неделю, а может, и месяц – он снова был у меня. Мы хорошо посидели, и Хэнк уже собрался уходить, как вдруг он вспомнил о Пушкине.
– Чувак, – сказал он, – теперь ты понимаешь, что Пушкин великий поэт?
– Не знаю Хэнк, – сказал я. – Меня как-то не вставило.
– А много ли ты прочитал? – спросил Хэнк.
– Порядком. Дошел до 24-го года.
– И ничего не зацепило? – удивился Хэнк.
– Нет, ничего.
– Совсем?
– Совсем.
– Странно, – сказал Хэнк. – Я от Пушкина просто торчу.
– Наверное, у вас с ним есть что-то общее, – предположил я.
– Ты думаешь? – спросил Хэнк. – Что же это такое может быть? Интересно послушать.
– Ты сам поймешь, если сравнишь один стих Пушкина с другим стихом Кюхельбекера.
– Ты читал Кюхельбекера! – воскликнул Хэнк.
– Да. Я решил почитать сначала современников Пушкина, чтобы лучше уяснить его превосходство над ними.
– Основательный подход, – одобрил Хэнк.
– Так вот послушай стих Кюхельбекера, написанный им в 21-м году в Париже.
И я продекламировал:
Ахатес, Ахатес! Ты слышишь ли глас,
Зовущий на битву, на подвиги нас?
Мой пламенный юноша, вспрянь!
О друг, полетим на священную брань!
Кипит в наших жилах веселая кровь,
К бессмертью, к свободе пылает любовь,
Мы смелы, мы молоды: нам
Лететь к Марафонским, святым знаменам!
Нет! нет! — не останусь в убийственном сне,
В бесчестной, глухой, гробовой тишине;
Так! ждет меня сладостный бой –
И если паду, я паду как герой.
И в вольность, и в славу, как я, ты влюблен,
Навеки со мною душой сопряжен!
Мы вместе помчимся туда,
Туда, где восходит свободы звезда!
– А теперь, – сказал я, – стихотворение Пушкина писанное им двумя годами позднее, кажется, в Кишиневе.
– Хорошо читаешь, чувак, – сказал Хэнк. – Но Кюхельбекер – это полный отстой.
– Потом обсудим, – сказал я. – Сначала послушай Пушкина.
– Ну давай. Только я все его стихи наизусть знаю.
– Тогда читай сам, – сказал я.
– А что читать? – спросил Хэнк.
– Читай стих без названия. Первая строчка: «Свободы сеятель пустынный».
– О! – сказал Хэнк. – Это из моих любимейших.
И он прочел:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя –
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
– Отлично читаешь, Хэнк. – сказал я. – У тебя просто дар декламатора.
– Я бы предпочел, чтобы ты сказал, что у меня дар поэта, – сказал Хэнк.
– И этот дар тоже, – сказал я.
– Так что ты хотел показать на этих примерах? – по тону Хэнка было видно, что он не знает, как отнестись к моим похвалам.
– А то, что превосходство Пушкина по сравнению с Кюхельбекером заключается прежде всего в его скепсисе и трезвом взгляде на жизнь.
– Да, чувак! – обрадованно воскликнул Хэнк. – Именно в этом его превосходство над всеми поэтами! Именно это делает его величайшим поэтом. Ты очень хорошо сформулировал.
– И я думаю, что в этом вы с ним сходитесь.
– Верно, – сказал Хэнк. – Я всегда трезво смотрю на жизнь, даже когда пьян.
– Особенно когда пьян, – сказал я.
– Да, в такие дни я вижу жизнь насквозь, хотя это непросто – смотреть сквозь кучу дерьма.
– Но тебе это удается, – сказал я.
– Такое уж у меня зрение, – сказал Хэнк.
– Это и называется поэтическим взглядом на мир, – сказал я.
– Пожалуй, – согласился Хэнк. – У кого взгляд другой пишет как Кюхельбекер, а это, я скажу тебе, полный отстой. Не хотел бы я писать такие стихи.
– Хорошо, что ты смотришь на мир по-другому, – сказал я.
– Еще бы! – сказал Хэнк. – Меня радует, что ты понимаешь, в чем превосходство Пушкина над всеми другими поэтами его времени, включая Мюллера и Уитмена.
– Но это превосходство в понимании жизни, – сказал я, – а не превосходство в поэзии.
– А разве это не одно и то же? – спросил Хэнк.
– Если жизнь и поэзия – разные вещи, то нет, – сказал я.
– Но в действительности они совпадают, они должны совпадать! – горячо сказал Хэнк. – Иначе какого черты мы тут делаем в этом сраном мире.
– Хэнк, – сказал я, – мне кажется, если проводить эту линию аргументации последовательно, то придешь к прямо противоположным выводам.
– В другой раз, чувак. – сказал Хэнк. – Меня ждет Лиззи. У нее сегодня день рождения, и я обещал сводить ее в ресторан. Вот кстати – у тебя не найдется сотни до понедельника?
– Только полсотни, – я раскрыл бумажник.
– Ну хоть полста. Понимаешь, эти кретины в редакциях смотрят на жизнь как твой Кюхельбекер.
– Вот если бы в каждой редакции сидело по Пушкину... – сказал я.
– Да, – сказал Хэнк, засовывая бумажки в карман, – это было бы клево. Ну, пока, чувак. Пушкина я оставляю тебе. Прочитай до конца – тогда ты оценишь его не только как человека, но и как поэта и гражданина.
– Хорошо, – сказал я. – Прочту.
И я действительно прочел Пушкина до конца.
© Copyright: Евгений Дюринг, 2008
– Чувак, – сказал он, – теперь ты понимаешь, что Пушкин великий поэт?
– Не знаю Хэнк, – сказал я. – Меня как-то не вставило.
– А много ли ты прочитал? – спросил Хэнк.
– Порядком. Дошел до 24-го года.
– И ничего не зацепило? – удивился Хэнк.
– Нет, ничего.
– Совсем?
– Совсем.
– Странно, – сказал Хэнк. – Я от Пушкина просто торчу.
– Наверное, у вас с ним есть что-то общее, – предположил я.
– Ты думаешь? – спросил Хэнк. – Что же это такое может быть? Интересно послушать.
– Ты сам поймешь, если сравнишь один стих Пушкина с другим стихом Кюхельбекера.
– Ты читал Кюхельбекера! – воскликнул Хэнк.
– Да. Я решил почитать сначала современников Пушкина, чтобы лучше уяснить его превосходство над ними.
– Основательный подход, – одобрил Хэнк.
– Так вот послушай стих Кюхельбекера, написанный им в 21-м году в Париже.
И я продекламировал:
Ахатес, Ахатес! Ты слышишь ли глас,
Зовущий на битву, на подвиги нас?
Мой пламенный юноша, вспрянь!
О друг, полетим на священную брань!
Кипит в наших жилах веселая кровь,
К бессмертью, к свободе пылает любовь,
Мы смелы, мы молоды: нам
Лететь к Марафонским, святым знаменам!
Нет! нет! — не останусь в убийственном сне,
В бесчестной, глухой, гробовой тишине;
Так! ждет меня сладостный бой –
И если паду, я паду как герой.
И в вольность, и в славу, как я, ты влюблен,
Навеки со мною душой сопряжен!
Мы вместе помчимся туда,
Туда, где восходит свободы звезда!
– А теперь, – сказал я, – стихотворение Пушкина писанное им двумя годами позднее, кажется, в Кишиневе.
– Хорошо читаешь, чувак, – сказал Хэнк. – Но Кюхельбекер – это полный отстой.
– Потом обсудим, – сказал я. – Сначала послушай Пушкина.
– Ну давай. Только я все его стихи наизусть знаю.
– Тогда читай сам, – сказал я.
– А что читать? – спросил Хэнк.
– Читай стих без названия. Первая строчка: «Свободы сеятель пустынный».
– О! – сказал Хэнк. – Это из моих любимейших.
И он прочел:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя –
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
– Отлично читаешь, Хэнк. – сказал я. – У тебя просто дар декламатора.
– Я бы предпочел, чтобы ты сказал, что у меня дар поэта, – сказал Хэнк.
– И этот дар тоже, – сказал я.
– Так что ты хотел показать на этих примерах? – по тону Хэнка было видно, что он не знает, как отнестись к моим похвалам.
– А то, что превосходство Пушкина по сравнению с Кюхельбекером заключается прежде всего в его скепсисе и трезвом взгляде на жизнь.
– Да, чувак! – обрадованно воскликнул Хэнк. – Именно в этом его превосходство над всеми поэтами! Именно это делает его величайшим поэтом. Ты очень хорошо сформулировал.
– И я думаю, что в этом вы с ним сходитесь.
– Верно, – сказал Хэнк. – Я всегда трезво смотрю на жизнь, даже когда пьян.
– Особенно когда пьян, – сказал я.
– Да, в такие дни я вижу жизнь насквозь, хотя это непросто – смотреть сквозь кучу дерьма.
– Но тебе это удается, – сказал я.
– Такое уж у меня зрение, – сказал Хэнк.
– Это и называется поэтическим взглядом на мир, – сказал я.
– Пожалуй, – согласился Хэнк. – У кого взгляд другой пишет как Кюхельбекер, а это, я скажу тебе, полный отстой. Не хотел бы я писать такие стихи.
– Хорошо, что ты смотришь на мир по-другому, – сказал я.
– Еще бы! – сказал Хэнк. – Меня радует, что ты понимаешь, в чем превосходство Пушкина над всеми другими поэтами его времени, включая Мюллера и Уитмена.
– Но это превосходство в понимании жизни, – сказал я, – а не превосходство в поэзии.
– А разве это не одно и то же? – спросил Хэнк.
– Если жизнь и поэзия – разные вещи, то нет, – сказал я.
– Но в действительности они совпадают, они должны совпадать! – горячо сказал Хэнк. – Иначе какого черты мы тут делаем в этом сраном мире.
– Хэнк, – сказал я, – мне кажется, если проводить эту линию аргументации последовательно, то придешь к прямо противоположным выводам.
– В другой раз, чувак. – сказал Хэнк. – Меня ждет Лиззи. У нее сегодня день рождения, и я обещал сводить ее в ресторан. Вот кстати – у тебя не найдется сотни до понедельника?
– Только полсотни, – я раскрыл бумажник.
– Ну хоть полста. Понимаешь, эти кретины в редакциях смотрят на жизнь как твой Кюхельбекер.
– Вот если бы в каждой редакции сидело по Пушкину... – сказал я.
– Да, – сказал Хэнк, засовывая бумажки в карман, – это было бы клево. Ну, пока, чувак. Пушкина я оставляю тебе. Прочитай до конца – тогда ты оценишь его не только как человека, но и как поэта и гражданина.
– Хорошо, – сказал я. – Прочту.
И я действительно прочел Пушкина до конца.
© Copyright: Евгений Дюринг, 2008