Николай Гумилев и Латвия
В этот день родился Николай Гумилев.
Почти год из своей жизни Гумилев провел в Латвии. В 1914 году он ушел добровольцем на фронт и был зачислен в лейб-гвардии уланский полк вольноопределяющимся. Он служил в 5-м Гусарском Александрийском полку, и в марте 1915 года прибыл на новое место службы в окопы под Двинском(Даугавпилсом), у поселка Ницгале.
Николай Гумилёв в Александрийском полку
Именно здесь, под Даугавпилсом Гумилев написал стихотворение "Война"
Как собака на цепи тяжелой,
Тявкает за лесом пулемет,
И жужжат шрапнели, словно пчелы,
Собирая ярко-красный мед.
А «ура» вдали — как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это — мирное селенье
В самый благостный из вечеров.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: «Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!»
О первои месяце пребывания Николая Гумилева в полку рассказал в воспоминаниях штабс-ротмистр В. А. Карамзин: «В 1916 году... полк стоял в окопах на Двине... Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, шт.-ротмистры Шахназаров и Посажной и прапорщик Гумилев были неожиданно обстреляны с другого берега Двины немецким пулеметом. Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командующий эскадроном Шахназаров сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость - стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями».
Вообще воспоминаний о Гумилеве тех лет мало, наверное, одни из самх интересных, это как раз воспоминания Карамзина. Он часто беседовал с Гумилевым на террасе штаба дивизии, который занимал помещичий дом, так называемый фольварк Рандоль.
Дом этот сохранился до сих пор.
Еще из воспоминаний Карамзина:
"… На обширном балконе меня встретил совсем мне незнакомый дежурный по полку офицер и тотчас же мне явился. "Прапорщик Гумилёв", — услышал я среди других слов явки и понял, с кем имею дело.
Командир полка был занят, и мне пришлось ждать, пока он освободится. Я присел на балконе и стал наблюдать за прохаживающимся по балкону Гумилёвым. Должен сказать, что уродлив он был очень. Лицо как бы отекшее, с сливообразным носом и довольно резкими морщинами под глазами. Фигура тоже очень невыигрышная: свислые плечи, очень низкая талия, малый рост и особенно короткие ноги. При этом вся фигура его выражала чувство собственного достоинства. Он ходил маленькими, но редкими шагами, плавно, как верблюд, покачивая на ходу головой…
… Я начал с ним разговор и быстро перевел его на поэзию, в которой, кстати сказать, я мало что понимал.
- А вот, скажите, пожалуйста, правда ли это, или мне так кажется, что наше время бедно значительными поэтами? — начал я. — Вот, если мы будем говорить военным языком, то мне кажется, что "генералов" среди теперешних поэтов нет.
- Ну нет, почему так? — заговорил с расстановкой Гумилёв. — Блок вполне "генерал-майора" вытянет.
- Ну а Бальмонт в каких чинах, по-вашему, будет?
- Ради его больших трудов ему "штабс-капитана" дать можно.
- Мне думается, что лучшие поэты перекомбинировали уже все возможные рифмы, — сказал я, — и остальным приходится повторять старые комбинации.
- Да, обычно это так, но бывают и теперь открытия новых рифм, хотя и очень редко. Вот и мне удалось найти шесть новых рифм, прежде ни у кого не встречавшихся.
На этом наш разговор о поэзии и поэтах прервался, так как меня позвали к командиру полка…"
Воевать Гумилев собирался до победы, но совершать подвиги ему не дали. Вот как рассказывал он сам: "Я уже совсем собрался вести разведку по ту сторону Двины, как вдруг был отправлен закупать сено для дивизии».
1921-ои году Гумилев был арестован по подозрению в участии в заговоре и расстрелян. Очевидцы этого расстрела рассказывали, что перед смертью он спокойно выкурил папиросу и так и не повернулся спиной к своим палачам.
Почти год из своей жизни Гумилев провел в Латвии. В 1914 году он ушел добровольцем на фронт и был зачислен в лейб-гвардии уланский полк вольноопределяющимся. Он служил в 5-м Гусарском Александрийском полку, и в марте 1915 года прибыл на новое место службы в окопы под Двинском(Даугавпилсом), у поселка Ницгале.
Николай Гумилёв в Александрийском полку
Именно здесь, под Даугавпилсом Гумилев написал стихотворение "Война"
Как собака на цепи тяжелой,
Тявкает за лесом пулемет,
И жужжат шрапнели, словно пчелы,
Собирая ярко-красный мед.
А «ура» вдали — как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это — мирное селенье
В самый благостный из вечеров.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: «Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!»
О первои месяце пребывания Николая Гумилева в полку рассказал в воспоминаниях штабс-ротмистр В. А. Карамзин: «В 1916 году... полк стоял в окопах на Двине... Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, шт.-ротмистры Шахназаров и Посажной и прапорщик Гумилев были неожиданно обстреляны с другого берега Двины немецким пулеметом. Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командующий эскадроном Шахназаров сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость - стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями».
Вообще воспоминаний о Гумилеве тех лет мало, наверное, одни из самх интересных, это как раз воспоминания Карамзина. Он часто беседовал с Гумилевым на террасе штаба дивизии, который занимал помещичий дом, так называемый фольварк Рандоль.
Дом этот сохранился до сих пор.
Еще из воспоминаний Карамзина:
"… На обширном балконе меня встретил совсем мне незнакомый дежурный по полку офицер и тотчас же мне явился. "Прапорщик Гумилёв", — услышал я среди других слов явки и понял, с кем имею дело.
Командир полка был занят, и мне пришлось ждать, пока он освободится. Я присел на балконе и стал наблюдать за прохаживающимся по балкону Гумилёвым. Должен сказать, что уродлив он был очень. Лицо как бы отекшее, с сливообразным носом и довольно резкими морщинами под глазами. Фигура тоже очень невыигрышная: свислые плечи, очень низкая талия, малый рост и особенно короткие ноги. При этом вся фигура его выражала чувство собственного достоинства. Он ходил маленькими, но редкими шагами, плавно, как верблюд, покачивая на ходу головой…
… Я начал с ним разговор и быстро перевел его на поэзию, в которой, кстати сказать, я мало что понимал.
- А вот, скажите, пожалуйста, правда ли это, или мне так кажется, что наше время бедно значительными поэтами? — начал я. — Вот, если мы будем говорить военным языком, то мне кажется, что "генералов" среди теперешних поэтов нет.
- Ну нет, почему так? — заговорил с расстановкой Гумилёв. — Блок вполне "генерал-майора" вытянет.
- Ну а Бальмонт в каких чинах, по-вашему, будет?
- Ради его больших трудов ему "штабс-капитана" дать можно.
- Мне думается, что лучшие поэты перекомбинировали уже все возможные рифмы, — сказал я, — и остальным приходится повторять старые комбинации.
- Да, обычно это так, но бывают и теперь открытия новых рифм, хотя и очень редко. Вот и мне удалось найти шесть новых рифм, прежде ни у кого не встречавшихся.
На этом наш разговор о поэзии и поэтах прервался, так как меня позвали к командиру полка…"
Воевать Гумилев собирался до победы, но совершать подвиги ему не дали. Вот как рассказывал он сам: "Я уже совсем собрался вести разведку по ту сторону Двины, как вдруг был отправлен закупать сено для дивизии».
1921-ои году Гумилев был арестован по подозрению в участии в заговоре и расстрелян. Очевидцы этого расстрела рассказывали, что перед смертью он спокойно выкурил папиросу и так и не повернулся спиной к своим палачам.